

"Чего вы не понимаете, то не принадлежит вам".
И. Гёте.
Лепестки нарцисса, отчужденной нежностью, касаются остроузкого подбородка покойника. В этом зрелище больше лицемерия, нежели на всяком предновогоднем балу. Те, кто презирал упокойника при жизни, нынче отдают усопшему лживые почести. Потому что, перед лицом смерти, никто не хочет оказаться хуже, чем есть на самом деле.
-Вчера почил достопочтенный магистр Маэлий. Проводим же его в этот путь – достойно.
В многослойной вакуумной тишине слышится треск. Скрежет по стеклу, заставляющий людей, собравшихся почтить память мага - зажать уши. Мозг леди Эсселты превращается в суп цвета кадмия, и ровно с тем, как вылезают из орбит глазные яблоки, стекает ароматной амброзией по уголку челюсти, все стремительнее капая из уха на плечо.
Крысы за окнами заинтересованно привстают на задние лапки, принюхиваются к человеческой крови, и с визгом, опрометью, бросаются в подвалы и ветхие укрытия домов, чтобы спрятаться, уберечься. Из башен Академии, разрываясь тревожным кличем ярости, охватывая близлежащие кварталы, колокол поет тревогу. За ним, вдалеке, трубит рог.
Темнота берет кучевое небо в плен, обращая атмосферу мутным стеклом. Тьма заполняет всю комнату, и конечности покойника начинают нелепо дергаться, двигаться, словно в бешеной пляске мертвых. Жемчужноволосую голову ртутными обручами сжимает чудовищная боль. Из носа бежит алая лента.
Вздох, пальцы прижаты к вискам, пахнет хвоей. Это сон, всего лишь сон. Но снизу, из-под двери, в аудиторию просачивается замогильный хлад. Белое, нервное лицо оборачивается в сторону смерти.
-А нет, это встреча. Что же без стука?
Часы отбивают полночь. Кончается месяц Прощания Журавлей.
●
-Госпожа Архимаг, позвольте представить. Этого молодого человека зовут Веррес. Уважаемый магистр Маэлий не далее недели назад просил вас приглядеть за мальчиком, покуда он не разрешит внезапно нагрянувшие проблемы. – Голос секретаря становится на пару тонов тише, обращаясь эфирностью шифона, вместе с тем, как он все ближе подходит к леди Эвнике, дабы склониться к её уху. – Сегодня пришли недобрые вести. Боюсь, что миссия магистра завершится провалом. Господин Филлис просил передать вам, что план «Б7» отменяется, по причине того, что Маэлия, мы, похоже, больше не увидим.
Белые брови сходятся на переносице. На лбу ещё отчетливее, чем прежде, проявляется глубокая тропа морщины. Но ответом на услышанную речь является лишь скупой кивок головы. Во всех суставах нарастает усталость.
Делая ловкий пируэт, словно бы подходил пожать руку, секретарь оборачивается к юноше, отходит немного в сторону, и, сгибая локтевой сустав, указывает на женскую фигуру:
-Веррес, позволь представить. Госпожа Эвнике, твоя новая наставница, о которой ты, впрочем, несомненно, наслышан.
Церемониальное приветствие, исполненное напускного уважения. Шанталь смотрит на парня без интереса, ибо с головой завалена более срочными делами. Парень же смотрит на Шанталь с недоверием и абсолютным отсутствием тяги к знаниям. Уголок губы дергается в догадке: «А, парень, ты из тех, кого не интересуют общие знания. Ты хочешь овладеть тайнами бытия и могущества. Все мы были такими».
Секретарь, наблюдая то за госпожой Эвнике, то за её новым учеником, поднимает руки, прижимает ладони друг к другу, сгибается в поклоне:
-Что же, я смею откланяться, и удалиться по иным поручениям. До свидания, леди Эвнике. А тебе, Веррес, успехов.
Когда дверь захлопывается со щелчком, а юноша оказывается в ловушке, Шанталь резко оборачивается к нему, и, не желая ломать комедий, уверенно расчерченным жестом указывает на аудиторию:
-Перестань стоять как сконфуженный, и присядь. Нечего мяться у порога.
Юноша вновь заглядывает в аспидно-стальные глаза новой учительницы, и стремится отыскать в них хоть что-то. Но находит ничем непримечательную пустоту, невзрачную, всепоглощающую. Он делает осторожный шаг, но каждый следующий – все более тверд. В конце концов, молодой человек присаживается на краешек учительского стола, и протягивает длинноволосой женщине папку с бумагами:
-Тут мои работы, пройденный материал, некоторые личные разработки.
Вскользь пробегая глазами по конспектам, чертежам и рисункам, архимаг удовлетворенно хмыкает:
-Весьма неплохо, не зря же я слышала о тебе чуть больше хорошего, нежели дурного.
На узких юношеских губах расцветает улыбка.
●
Известно, что с каждым днем все больше холодает, и все чаще студенты незаметно прибегают к помощи глинтвейна. Коридоры к вечеру пустеют, таверны и комнаты заполняются до отказа. Но чем меньше вокруг людей, тем больше шансов натолкнуться на искомое. Так Артур, галантно предлагая Ортии свою руку и кое-что совершенно иного свойства, замечает удаляющуюся в сторону жилого корпуса фигуру. Переплетая девичьи пальцы со своими перстами, старшекурсник пускается по следам таинственного силуэта, который как можно плотнее кутается в мантию. На лице этого темного абриса изображена меланхолия, а расслабленные черты лица говорят о том, что молодой человек пребывает в столь глубокой задумчивости, что полностью отрешился от существующего перед глазами мира. Когда влюбленные нагоняют пришельца, оливковые пальцы Ортии смыкаются на его предплечье, но юноша все равно продолжает идти, и только чувствуя неизвестно откуда взявшийся груз, останавливается, и в удивлении приподымает брови:
-А?
Артур недовольно хмурится, но дружески хлопает молодого человека по плечу, в то время как Ортия не спешит вмешиваться в разговор, предоставляя возможность говорить более «умудренным».
-Веррес, я понимаю, что ты очень занят со своей новой училкой. Но наша договоренность все ещё остается в силе, не так ли?
На долю секунды по спине ученика госпожи Эвнике пробегают мурашки страха.
-Честно говоря, Артур, я все ещё не дорос даже до минимального уровня, на котором можно проворачивать нечто подобное. За последние две седмицы я смог четко это усвоить. Мне не удается создать комбинацию призрака и мертвого тела, а ты говоришь мне о «подобных практиках». Кажется, я пас.
-Фи, ты что, струсил? – девичий голосок преисполнен презрения, а взгляд, обращенный к Артуру безмолвно вещает: «и на кой тебе сдался этот сопляк?».
Артур отмахивается от любовницы, как от болтливого ребенка, и берет Верреса под руку, уводя в сторону, за угол, и оглянувшись, нет ли кого поблизости, говорит спокойно, но с властными интонациями в своем густом баритоне:
-Эй-эй, ты не кипятись, ладно? Тебе что, по нраву тягаться с трупаками или темными сферами? Мы более талантливы, чем остальные студенты. Я увидел это в тебе, как некогда увидел в себе. Не подводи же нас и наше совместное будущее. Мы станем великими! Отказываться от задуманного, когда остался последний рывок? Несуразная чушь! Смотри. У нас есть добровольная жертва, Ортия – помощница магистра Лэр и прекрасный рунный маг. Полный комплект. Ну?
-Скажи, если я сейчас соглашусь, после всего этого – ты оставишь меня в покое? Знаю же, что если откажусь, то вы меня со свету сживете.
-Конечно, о чем речь, мой друг! Разве есть что-то лучше, нежели заглянуть в загробный мир и узнать его таинства? Те бумаги, что ты украл, все ещё у тебя? В надежном месте?
-Да, исследования магистра Маэлия все ещё при мне. Когда?
-Послезавтра. Связь будет наиболее стабильной, а грань – тонкой.
Кивнув друг другу, молодые люди разошлись в разные стороны, словно никогда не были знакомы. Одного преисполняло нетерпение, другого – тревога.
●
-Вот крысеныш! Опять лезет в запрещенные секции! Госпожа Эвнике, разберитесь уже со своим питомцем. Никакого покоя от него нет. Вот же Тейаров сын, вот же засранец!
Избавившись от жесткой хватки, Веррес растирает затекшую кисть, и со злобой косится на преподавателя огненной магии, который с полчаса назад поймал его в библиотеке и уличил в вышеупомянутом преступлении. Юноша щерится, как шакал, но Шанталь грозит ученику пальцем, и о чем-то переговариваясь с коллегой, толерантно, завлекая разговором, выпроваживает незваного гостя за дверь; плавно закрывает её за мужской фигурой, и на прощание вертикально поднимает ладонь.
После этого ритуала архимаг молча подходит к окну, прислоняется плечом к раме, и наблюдает за тем, как дождевые капли разбиваются о мощеную булыжником площадь. Со стороны может показаться, что это интересует её куда больше оплошностей своего воспитанника. Однако в воздухе повисает не то вопрос, не то спокойный приказ:
-Ну что там у тебя? Хочешь попытать свои силы в запрещенных заклинаниях? Рассказывай.
Веррес недовольно косится на дверь, не в силах совладать с бушующим внутри пожаром, но обреченно вздыхает и смягчается. Госпожа Эвнике нравится ему куда больше предыдущего педагога, но он не хочет подставлять своих партнеров, все же увлеченный идеей, и не может доверять этой женщине полностью, как минимум – из-за страха. Потому он говорит лишь часть правды:
-Я пытался посмотреть истинные сведения об исследованиях Изнанки. Более подробные сведения, нежели нам дают по общеобразовательной программе. В будущем я хотел бы примкнуть к числу ученых, которые занимаются её изучением.
-Даже если это запрещено и карается законом?
-Но есть же пути! Для талантливых всегда найдется место, ведь так? Вот вы ведь…
Шанталь поднимает руку, как только интонации Верреса меняют диапазон и звучат нервозностью, давая понять своему ученику, что сейчас ему следовало бы замолчать.
-Мальчик, ты все ещё юн. Я же хожу по миру уже не два столетия, и даже не три. С высоты своих лет, никак не могу сказать, что не интересовалась Изнанкой, ибо это будет ложью. Я так же не могу сказать, что вся моя репутация кристально чиста. И даже не могу солгать о том, что не ввязывалась во всяческие темные заговоры, как в юном, так и более, нежели сознательном возрасте.
Пауза.
-Но, как видишь, это ничего не изменило. Однажды, по собственной глупости, я чуть не погибла в шахте. Ещё раз – ввязавшись в политику. Ещё раз – тесно сотрудничая с «темными культами», назовем это так.
Глаза юноши загорелись азартным блеском при словосочетании «темные культы», а рот едва открылся, чтобы задать вопрос, но Шанталь вновь подняла руку, продолжая говорить абсолютно серьезно, и не давая вставить ни слова в свой монолог:
-И, как любая старуха, коей я, в принципе, и являюсь, скажу только одно – многое свершенное не стоило принесенных жертв. Если ты лелеешь какие-то планы лишь из-за собственных амбиций и честолюбия – отрекись от них. Эта не та цель, которую стоит брать за маятник своей жизни.
Вздохнув, Шанталь садится на стол, совсем как девчонка, рядом с Верресом и берет его руку в свои, рассматривая линии судьбы на ладони:
-Но я же знаю, что ты сделаешь по-своему. Помни только одно выражение, звучащее как: «Чего вы не понимаете, то не принадлежит вам».
Вновь пауза.
-Вот и позанудничали. Иногда стоит, честное слово. Впрочем, я не особо люблю учить кого-то жизни, да ещё и на собственном примере. Можешь идти.
Веррес, приунывший, и опустивший стебель своей шеи, вдруг вскидывает голову, и грустно улыбаясь, спрашивает:
-Я знаю то, что ничего не знаю?
Шанталь сдержанно улыбается, и кивает.
-Госпожа Эвнике, а вы будете чай? Мне тут бабушка трав прислала, а я, кажется, видел у вас вкусную выпечку с вишней из той лавки, ну, той, что на углу.
Архимаг качает головой и смеется.
Мальчишка.
-Лучше уж абрикоту-с.
Но печаль и предчувствие, хорошо ей знакомое, не покидает ни одну клеточку мозга. Пульсирует вязкой жижей. Сон был ведением. Маэлий мертв. Это подтверждено.
●
Проходит третья седмица, как Шанталь нездоровится. И сегодня, и намедни, сон не идет ни в руку, ни в голову. Она все ворочается с боку на бок, а перед глазами пляшут цветные точки. То жарко, то холодно. Каждый вечер и утро превращаются в смазанный бред. Небо рассекает гроза, и за нею не слышен робкий стук в дверь.
Но он повторяется, все настойчивее и настойчивее. Усталое тело вынуждено подняться с кровати, поправляя белесое, в пол, ночное платье. Шаги сбивчивы и медленны, и между белых вспышек, совсем не к месту, вспоминается детская дразнилка. Сверстники часто пытались задеть её этой фразой в детстве. И сейчас, словно очень много лет назад, как на яву, почти материально, звучит: «Эй, призрак, возвращайся в Изнанку!». По этой причине Шанталь застывает на полушаге, обращаясь статуей, и вдруг резко подается вперед. «Твою же мать!»
На пороге магистр Лэр, её лицо пестрит кровоподтеками, глаза преисполнены злости, а пальцы скрючиваются в немом порыве:
-У нас огромнейшие неприятности!
Шанталь сосредотачивается и наклоняет голову вбок, незаинтересованная, мучимая своими хворями, но позвоночником чувствующая холод и все нарастающую магическую энергию, преисполненную агрессии и разрушения:
-В чем дело?
-Твой паршивец Веррес, Артур Астер и моя невменяемая помощница убили человека в левом корпусе, с целью открыть разрыв в Изнанку. Самое худшее, что им это удалось, и у нас под боком самый настоящий разрыв, из которого полезла Тейар знает какая дрянь! Не знаю, как им это удалось, но проблема на лицо. Как мы проворонили? Собрали кого можем, остальных вызываем, твоя помощь и вовсе необходима.
Архимаг, впервые за долгие годы своей жизни, выглядит абсолютно опешившей. Её глаза широко открыты, пальцы синхронно дрогнули, в голове образовалась черная дыра. «Это же невозможно, ей боги! Кто-то из них мог попасть туда, или открыть кратковременный разрыв, но…»
-На данный момент мы пытаемся прорваться к эпицентру, хотя многие в панике, и – Шанталь обрывает Лэр на полуслове, чувствуя ускоряющийся во много раз бег времени:
-К Тейару объяснения, черти руну!
●
На тонких ногах Шанталь перемещается по катакомбам коридоров академии. Следом за ней, свитой, шагают другие преподаватели. Никто из них, включая саму леди Эвнике, не позволяют себе сорваться на бег, но шаг каждого – порывист и быстр. Чем ближе они к левому корпусу, тем больше фонит и бьет в голову. Лэр рукой дает указания: «ты вправо», «он слева». Шанталь безмолвно занимает позицию впереди клина и отгораживает их небольшой отряд магией тьмы, создавая за спинами плотную стену. Лучше, чем ничего. После воплощает впереди многослойную конструкцию щитов, пригибается, поворачивается полубоком, выставляя согнутую руку перед собой и осторожно шагая вперед.
Вторая её рука чертит символы – нет, не формулы, сигналы к действию. Одним отойти, другим подойти. Проводит рокировки. Она кивает Лэр и задерживается многозначительным взглядом на ресницах, отражаясь в её широких зрачках. «Я сдерживаю и изгоняю, ты – закрываешь разрыв». И они понимают друг друга без всяких слов.
Под давлением магии Шанталь ощущает, как дрожат её руки, как вздымаются волосы. Ветер начинает сбивать с ног, нарушать равновесие, а сердце стучит надрывисто и рьяно. Дверь в кабинет выбита с косяка, внутри помещения – бездна. И вновь сердце пропускает удар, при всей сдержанности и собранности вида. Все что она видит, не пугает её, но вселяет грусть. «Нет, это невозможно» - думает Шанталь-маг. «Ну и поделом» - хмыкает Шанталь-личность.
Смерть редко бывает красивой. Смерть этих студентов была и вовсе безобразной. Артур или Веррес отправился в Изнанку, или же им не удалось заглянуть в неё и вовсе – определить невозможно. Наиболее благородно выглядела жертва ритуала. Единственная же девица в их компании походила на изломанный узор. Её руки и ноги вывернулись совершенно неестественно, выбитые из суставов и вывихнутые. И не узнать так же то, была ли она жива, или уже мертва, когда её глазница повстречалась с всаженным по самую рукоять в их ритуальную жертву стилетом.
Артур валялся у двери, по-детски свернувшись в клубок, и, похоже, коченеющими верхними конечностями, умирая, держался за голову. Неудачная попытка сбежать? Сожаление и раскаяние? Скорее всего ничего из перечисленного. Все органы его брюшной полости выглядывали из разорванной бочины. Его синюшной кисти не хватало пальцев.
Веррес лежал спокойно, раскинув ноги и руки в стороны, похожий на морскую звезду. На нижней части его лица играла улыбка. А верхней – уже не существовало.
Лэр зажала нос, стараясь не вдыхать тошнотворные и удушающие запахи крови, дерьма и мертвечины, но вместо этого неуклюже поскользнулась на кадмиевом жидком озере, коем являлся весь пол. Только сейчас они узрели, с чем имеют дело. Шанталь вдохнула поглубже:
-Саймон, мне нужны зелья и усилители.
Она, завернувшись в кокон из тьмы, застыла и сконцентрировалась. Один, второй, третий. На изгнание уходило много времени и сил, а резерв пустел крайне стремительно. Разрыв же вовсе не желал закрываться, лишь медленно сужаясь под действием рун. Шанталь так и не поняла, как подобное удалось неумелым студентам, и что они для этого сделали. Но поняла то, какие неприятности сулит данное событие, если они не справятся.
И тут в их ряды ворвался безумец, коллега Маэлия по исследованиям. Он бежал, размахивая руками, с искаженным лицом:
-Где этот сосунок? Где, Виры на него нет, бумаги?
Кажется, в своем сумасшествии, он не мог прийти к выводу, что «сосунок», в результате подобной магии, однозначно должен быть мертв. И мертв. Филлис мчался за ним следом, безрезультатно стараясь ухватить ученого за плечо.
-Эй, уважаемый Филлис! Магия света совсем не помешает! – воскликнул Саймон, заприметив мужчин. И спустил безумца с цепи. Непонятно, какой рычаг в голове исследователя переключила эта фраза, но он резко толкнул Филлиса к стене, порываясь ударить Саймона по лицу увесистой книгой:
-Вы Тейаровы бастарды, все, поголовно! Это были наши многолетние труды! Вы только то и умеете, что в собственном дерьме копаться! Филлис, ты чертов зазнавшийся ублюдок. Думаешь, я не знаю, какие вы втроем, включая эту выскочку Эвнике, имели мутки?
На слове «мутки», Саймон не удержался, рассмеялся, несмотря на всю трагичность положения, и не придумал ничего лучше, нежели шагнуть в сторону, уклоняясь от удара.
Килограммовый словарь встретился с затылком госпожи Шанталь. Все щиты рухнули сразу же, как Шанталь потеряла сознание. Перед глазами, напоследок, шмыгнула белая вспышка. Твари повалили скопом, Филлис принялся бежать ко второму отряду, зная, что из их «авангарда» уже никому не суждено выжить.
Пахло кровью, веяло холодом. Шанталь не могла связать картинки перед собственными глазами. Но это явно были не события её прошлого, и не жизнь, мелькнувшая перед взором. Это была вязь разрываемых человеческих сухожилий. И проклятые твари из проклятой Изнанки. Картинка мигала и кружилась, словно она переборщила с наркотиками. Сотрясение мозга не позволило ей подняться. Да и незачем было. Уже незачем. Следующий удар лишил её зрения. И в этом непроглядном мраке ей вдруг послышалось:
-Эй, белоголовая!
С пересохших губ сорвался смешок. Но почти сразу же сменился хрипом, криком, воплем. Она чувствовала всем естеством, как сломалась челюсть, следом лучевая кость, после – ключица. Чувствовала, как воздух покидает легкие. Чувствовала, как от кости отрывают мясо. Чувствительность пропала тогда, когда раздался всеоглущающий треск.
«Это был позвоночник? А ведь у меня было столько возможностей умереть куда благороднее».
Тело упало на пол, и шея, извернувшись под немыслимым углом, окончательно выбила жизнь из белого трупа, который стал лакомством для тех, кто стоит чуть выше человека и ему подобных в пищевой цепи.
●
Часы отбивают полдень. Кончается месяц Долгих Туманов.
Лепестки нарцисса, отчужденной нежностью, касаются остроузкого подбородка покойника. В этом зрелище больше лицемерия, нежели на всяком предновогоднем балу. Те, кто презирал упокойника при жизни, нынче отдают усопшему лживые почести. Потому что, перед лицом смерти никто не хочет оказаться хуже, чем есть на самом деле.
-Вчера почила достопочтенная донна, архимаг Шанталь Эвнике. Проводим же её в этот путь – достойно.
Господину Филлису предоставляют слово, и его голос раздается треском в вакуумной пустоте залы, зная, что большая часть лежащего тела – искусная иллюзия:
- Не могу сказать ничего лучше, чем сказала бы сама госпожа Эвнике. Всю жизнь она работала со смертью, а потому и не страшилась её.
Итак, она бы сказала эту фразу: «Начало в конце, а любой конец заложен в начале». Он говорит, но его тошнит от увиденного на «поле боя» вчерашним днем. Это нечто не было похоже на Шанталь. Это было похоже на куски говяжьего мяса.
Вздох, пальцы прижаты к вискам, пахнет хвоей. Жизнь сон, всего лишь сон. Но снизу, из-под двери, в залу просачивается замогильный хлад. Все оборачиваются к белому, бездвижному лицу, которое стало ликом смерти.
Да будет мир праху твоему.
